Мы не одни: Гоп-стоп на Лазурке.

The Promise

Jeune & jolie (2013)

В тот вечер... вас опять влекут толпа и свет...
Вы входите в кафе, спросивши лимонаду...
Нет рассудительных людей в семнадцать лет
Среди шлифующих усердно эспланаду!

А.Рембо. Роман

Посмотрели новый фильм любимого нами Ф.Озона. Красивая 17-летняя девушка из  парижской семьи среднего класса становиться на скользкий путь проституции. Ее клиенты - мужчины возраста ее отца (его место в фильме занимает отчим), ее родители не имеют понятия о второй жизни их дочери. Весь фильм мы с Чу пытались понять, что двигает девушкой, которая не испытывает недостатка ни во внимании со стороны сверстников, ни в деньгах, ни в чем-либо, что можно понять из сюжета (в разговоре с психологом всплывает тоска по отцу, что может послужить психологическим объяснением мотивом поступков героини). Девушка явно не тянет на роль нимфоманки, сохраняя красивое деревянное лицо и нордическое спокойствие во время половых актов. Я оставался в фильме лишь в ожидании получить ответ, который вместе со мной искали все остальные персонажи:"Почему?". Единственный ответ, к которому мы с Чу пришли в финале - это то, что главная героиня была занята тем же, что и мы - понять, что такое любовь, секс, красота, жизнь и смерть. Не совсем понятно, почему для этого она выбрала чужие гостиничные кровати. Единственным намеком на объяснение тому может служить стихотворение Рембо, цитируемое подростками в фильме. Безрассудность.

И хотя в центре картины все время находится семнадцатилетняя Изабель, нельзя не задаться вопросом, что находят в ней ее зрелые\пожилые визави. Тут ответ прост - он находится в названии фильма (которое, следует отметить, мы с Чу поняли с первого взгляда )).

ШШШ

* Молода и прекрасна

Wild notes

I did not, when a slave, understand the deep meaning of those rude and apparently incoherent songs. I was myself within the circle; so that I neither saw nor heard as those without might see and hear. They told a tale of woe which was then altogether beyond my feeble comprehension; they were tones loud, long, and deep; they breathed the prayer and complaint of souls boiling over with the bitterest anguish. Every tone was a testimony against slavery, and a prayer to God for deliverance from chains. The hearing of those wild notes always depressed my spirit, and filled me with ineffable sadness. I have frequently found myself in tears while hearing them. The mere recurrence to those songs, even now, afflicts me; and while I am writing these lines, an expression of feeling has already found its way down my cheek. To those songs I trace my first glimmering conception of the dehumanizing character of slavery. I can never get rid of that conception. Those songs still follow me, to deepen my hatred of slavery, and quicken my sympathies for my brethren in bonds. If any one wishes to be impressed with the soul-killing effects of slavery, let him go to Colonel Lloyd's plantation, and, on allowance-day, place himself in the deep pine woods, and there let him, in silence, analyze the sounds that shall pass through the chambers of his soul, -- and if he is not thus impressed, it will only be because "there is no flesh in his obdurate heart."

  I have often been utterly astonished, since I came to the north, to find persons who could speak of the singing, among slaves, as evidence of their contentment and happiness. It is impossible to conceive of a greater mistake. Slaves sing most when they are most unhappy. The songs of the slave represent the sorrows of his heart; and he is relieved by them, only as an aching heart is relieved by its tears. At least, such is my experience. I have often sung to drown my sorrow, but seldom to express my happiness. Crying for joy, and singing for joy, were alike uncommon to me while in the jaws of slavery. The singing of a man cast away upon a desolate island might be as appropriately considered as evidence of contentment and happiness, as the singing of a slave; the songs of the one and of the other are prompted by the same emotion.

Narrative of the Life of Frederick Douglass

22 года в России

Любопытный и беспощадный взгляд на жизнь в России со стороны. Очень совпадает с моим собственным. Настоятельно рекомендую прочесть вторую цитату Пелевина в коментариях.

По горячим следам

На прошлой неделе впервые проводил тренинг для религиозных солдат-пехотинцев на тему человеческого достоинства\чести\уважения … всего того, что обозначается одним ивритским словом “כבוד” (“кавод”). Тренинг был организован Израильским Центром Человеческого Достоинства. Его деятельность опирается на теоретическую базу, подведенную в статье* израильского юриста Орит Камир, в которой автор рассматривает 4 различных значения понятия “כבוד” на основе английских понятий “honor”, “respect”, “dignity”  и  “glory”. В тренинге мы использовали только первые два, обучая солдат строить свои отношения с окружающими на основании self-respect, т.е. полагаясь на свои сильные стороны, жизненный опыт, навыки и т.д., а не на борьбу за “honor” по типу “ты меня уважаешь?!” (в случае отрицательного ответа белые делают первых ход в тыкву, шах, мат, сплошной мат, переходящий в крик). Первое является неотъемлемой часть тебя самого и всегда тебе доступно, в отличие от второго, которое можно с легкостью потерять. Тренинг, построенный в виде игры-симулятора, прошел весьма успешно. Но я не о том.

После вчерашнего ограбления я задумался о том, на что мы тратим свои время и средства. И у меня возникли параллели с прошедшим тренингом. Есть люди, которые заняты в жизни накоплением материальных ценностей\имущества, которого они могут быть лишены в результате ограбления\экономического кризиса\ природного катаклизма. Если бы мы имели дома драгоценности, дорогие произведения искусства, деньги и прочее, что можно унести\сломать\разбить, то вчерашний инцидент был бы для нас тяжелым ударом. Типа того, как родители, приобретшие дорогую вазу, тратят огромные усилия на ее защиту  от собственных детей или воров. Вещь становится кумиром. Ее обладатель чувствует себя сильным все то время, в течении которого он ей обладает. Когда он теряет ее он теряет ее силу = свою силу.

Есть другие люди. Те, которые тратят свои ресурсы на то, что у них никогда не отнять – отношения, учебу, путешествия, самосовершенствование и т.д. Никакой вор или наводнение никогда тебя этого не лишат. Они в тебе, они – часть тебя. Такой подход позволяет нам легче справляться с событиями, типа вчерашнего. Он придает нам уверенности в себе. Там собака зарыта.

* иврит

Д. Конрад. Сердце тьмы

Взялся за книгу после очередного просмотра “Apocalypse Now” Ф.Ф.Копполы, снятый на основе “Сердце тьмы”. По каким-то, скорее случайным обстоятельствам Конраду удалось избежать моего внимания в детско-юношеском возрасте. А нынче на переломе ранних сороковых я положил на него свою руку. Сперва я взялся за оригинал, но его английский с обильным количеством морской терминологии, оказался мне не по зубам, а частое пользование встроенным словарем сенсорного Киндла сильно портил процесс чтения. В итоге я перешел на русский и прочел новеллу быстро и с удовольствием. Действительно многое напоминает “Апокалипсис”, только у Конрада действия происходят в Африке. В книге упоминается “Бремя белого человека”, бросающее свет на смысл понятия “тьмы”. Следуя стихотворению Киплинга здесь (и в фильме Копполы) имеется в виду “дикая”, нецивилизованная жизнь, иррациональные силы природы, которые обеим Куртцам (в книге и в фильме) спперва удается подчинить своим воле и разуму, а потом заплатить за этот “икаровский” подвиг своей жизнью.

“Ужас, ужас!”

ШШШ

Как я провел день рождения

Я не люблю отмечать что-либо в больших компаниях. Так и на этот раз я не планировал ничего, кроме чаепития в узком кругу ядерной семьи. Но у покровителя стрельцов были иные планы.

Утром праздничного дня мы с Чу проснулись не одни. Третьим в семейном ложе оказался грипп. И не смотря на бешенный сексапил Чу, этот подлец выбрал меня. С ангиной было бы понятнее – она женского рода. Перспектива провести свой день рождения в постели с любимой женщиной книгой в холодный зимний день меня не пугала. Тем более, что в ее роли  выступал недавно полученный  Kindle Paperwhite.

Лежу, читаю, отвечаю на поздравления, пью чай с таблетками. Вечером решился пойти с Чу на французский (продолжаем все отрицать: ne … pas). Вернулись после уроков домой одновременно с Д. и поднимаемся по лестнице в ожидании праздничного чаепития. Вставляю ключ в замок, проворачиваю, а дверь не открывается. Заперта на крючок изнутри. Тут же неприятное чувство дежа вю процарапало меня изнутри. Судя по обеспокоенному виду Чу и Д. рассчитывать на birthday surprise не приходилось. Значит нас снова обокрали. Звоню в полицию, анемичная барышня обещает прислать патрульную машину. Как только так сразу. Мы набираемся терпения и занимаем позиции у двери и под окном, на случай, если воры еще внутри. Ждем. Мерзнем. Соседи зовут к себе согреться. Мы предпочитаем караулить. Через минут 40 мы с Чу перемещаемся в машину на внутренней стоянке и продолжаем вести наблюдение оттуда. Д. патрулирует у парадного. Вскоре появляется Офер - друг Д. с коробкой пиццы, термосами, пакетами чая, сахара и теплой курткой. Наблюдение полностью перемещается в машину. Звонки в полицию ничего не приносят, кроме очередных обещаний ускорить процесс. Через час двадцать появляется патрульная машина с двумя полицейскими. Вместе с ними подтягиваются три мушкетера Д.: Галь, Таль и Равид.

Полицейский требует вызвать взломщика замков, чтобы попасть в квартиру. Я объясняю, что дверь на защелке и предлагаю подняться в квартиру через большое окно гостиной (не открытое настежь, как в прошлом ограблении, а не просто закрытое, но и с открытыми жалюзями, не позволяющими окну открыться). Полицейский говорит, что у него нет лестницы. Я приношу лестницу от соседей. Она коротка и полицейский отказывается рисковать. Тогда по ней быстро взбирается Таль – бывший спецназовец. Я пытаюсь его остановить из опасения, что воры могут еще быть в квартире, но Д. задерживает меня и предлагает дать ему сделать то, что он умеет лучше всех. Таль пробирается вовнутрь и открывает нам дверь. Квартира пуста. В ней уже нет воров и … нашего сейфа. Зато вещи, которые вызывали у меня наибольшее беспокойство: компьютер с рабочими материалами, новый Киндл и мои швейцарские часы – на месте. На верхнем этаже снова бардак из выброшенной вместе с ящиками одежды, сломанная полка в шкафу с зияющей дырой от сейфа. Сейф достался нам от прежних жильцов. За неимением драгоценностей, мы использовали его для хранения загранпаспортов и текущей налички Д., которую он время от времени вкладывал в банк. На этот раз в сейфе были его  полторы тыщи, заработанные честным трудом и запасной ключ от машины. Не столь больно, сколь обидно. 

Составили протокол, выпили чаю с пирогом в большой компании (уже вдевятером) и пошли вытирать сопли. Оставив весь бардак на завтра, я принял ночную дозу лекарства и пошел спать на год старше.

Человек на мосту

Кфар Саба. 14.12.13

Я заметил, что она не очень молода, – во всяком случае, уже не молоденькая девушка. Она созрела для верности, страдания и веры.

Д.Конрад. Сердце тьмы.

Another Happy Day (2011)*

Сильная и интеллигентная драма о трех поколениях нефункционирующей семьи, которая отчаянно пытается склеить осколки в день свадьбы старшего сына. Но, цитируя одного из главных героев, смерти удается объединить семью гораздо лучше, чем любви (или ее отсутствии). Прекрасный кастинг и очень мощное исполнение сложных персонажий в сложной жизненной ситуации. Получается весьма правдиво и втягивает по уши.

ШШШШ

* "Родственнички" - абсолютно идиотский перевод названия фильма, настраивающий на комедийно-моралистический уклон, который (за исключением редких цинических подколов) фильму не присущ.

В "Истории уродства" У.Эко пишет о переходе от образа Дьявола к демонизации образа Врага в 19-20х веках. В качестве одной из иллюстраций он приводит стихотворение Джузеппе Джусти  Сант-Амброджо (1846)- Австрийцы

Я Вашу милость раздражаю явно,
Вам шуточками жалкими немил,
А чуть затрону немцев — и подавно:
Все, дескать, мой антинемецкий пыл.
Послушайте, какой со мной недавно
В Милане в Сант-Амброджо случай был —
В той церкви на окраине, куда я
Решил зайти, по городу блуждая...
Итак, вхожу, а там одни солдаты,
Гляжу — не верю собственным глазам:
Шпалерами богемцы и кроаты,
Ну прямо виноградник, а не храм,
 Все, точно на смотру, молодцеваты,
 Застыли, руки вытянув по швам,
Усы, что пакля, каменные лица,
Как будто бог велел не шевелиться.
Едва мне этот бравый сброд предстал,
Чуть было я не повернул обратно.
Я чувство отвращенья испытал,
Что вам, по долгу службы, непонятно.
 Особый запах воздух пропитал:
Казалось, что, чадя невероятно,
Во храме свечи сальные горят,
Распространяющие жирный смрад.
Но тут священник для благословенья
Выходит с поднятой рукой вперед,
И труб военных раздается пенье
И за душу меня тотчас берет
Молитвенною жаждой утешенья,
Мучительным надрывом скорбных нот,
Исполненных слезами тайной боли
О незабвенных днях, о лучшей доле.
То был ломбардских крестоносцев хор,
Которые от жажды умирали,—
Сердца зовущий злу давать отпор
Хор Верди: «Боже, из родимой дали...»
И пусть поверить трудно до сих пор,
Чужие для меня своими стали,
И я, себя почувствовав другим,
Приблизился, помимо воли, к ним.
Какая глубина! Какая сила!
Так это место и должно звучать,
И вот вражду искусство победило,
Заставив предрассудок замолчать.
Но кончили играть — и охватила
Меня глухая ненависть опять,
А эти шутники как сговорились —
 И дружно рты усатые открылись,
И песнопенье, обретя крыла.
Протяжно в божьем храме зазвучало.
Молитва немцев словно плач была
И с первых звуков, с самого начала
Торжественностью за душу взяла,
Напевностью своей очаровала,
И до сих пор представить трудно мне
Такую музыкальность в солдатне.
Казалось, память только ждет предлога
голос песням — эху детских лет.
Который сердцу говорит так много,
Поддержкою служа в годину бед.
В нем материнская была тревога,
И мира и любви желанный свет,
И мука обреченных на изгнанье,—
И я, внимая, затаил дыханье.
Гимн отзвучал, и несколько минут
Я пребывал в оцепененье странном.
Я думал: «Их король боится смут,
Не веря италийцам и славянам,
И армию рабов он держит тут,
Чтоб нас держала в рабстве постоянном,
Сюда богемцев и кроатов шлет,
Как будто бы перегоняет скот.
Осмеянные, сирые, немые, —
Покорные солдатскому ярму,
Слепые слуги зоркой тирании,
Орудья грабежа в чужом дому,
Они сынам Ломбардии чужие,
И эта рознь лишь на руку тому,
Кто, разделяя, властвует в надежде,
Что ненависть пребудет впредь, как прежде.
Несчастный люд!
Незваный гость в стране,
Что от его присутствия устала,
Он заправилу своего вполне
К чертям бы мог послать — и горя мало».
Но в самый раз ретироваться мне,
Пока не обнял сгоряча капрала,
Который с тростью в доблестной в руке
Стоит, как истукан, невдалеке.

Вполне возможно, что именно этот текст вдохновил Кубрика на заключительную сцену замечательного "Paths of Glory":



... а Володю Ульянова на крамольные мысли с ужасными последствиями.