В "Истории уродства" У.Эко пишет о переходе от образа Дьявола к демонизации образа Врага в 19-20х веках. В качестве одной из иллюстраций он приводит стихотворение Джузеппе Джусти  Сант-Амброджо (1846)- Австрийцы

Я Вашу милость раздражаю явно,
Вам шуточками жалкими немил,
А чуть затрону немцев — и подавно:
Все, дескать, мой антинемецкий пыл.
Послушайте, какой со мной недавно
В Милане в Сант-Амброджо случай был —
В той церкви на окраине, куда я
Решил зайти, по городу блуждая...
Итак, вхожу, а там одни солдаты,
Гляжу — не верю собственным глазам:
Шпалерами богемцы и кроаты,
Ну прямо виноградник, а не храм,
 Все, точно на смотру, молодцеваты,
 Застыли, руки вытянув по швам,
Усы, что пакля, каменные лица,
Как будто бог велел не шевелиться.
Едва мне этот бравый сброд предстал,
Чуть было я не повернул обратно.
Я чувство отвращенья испытал,
Что вам, по долгу службы, непонятно.
 Особый запах воздух пропитал:
Казалось, что, чадя невероятно,
Во храме свечи сальные горят,
Распространяющие жирный смрад.
Но тут священник для благословенья
Выходит с поднятой рукой вперед,
И труб военных раздается пенье
И за душу меня тотчас берет
Молитвенною жаждой утешенья,
Мучительным надрывом скорбных нот,
Исполненных слезами тайной боли
О незабвенных днях, о лучшей доле.
То был ломбардских крестоносцев хор,
Которые от жажды умирали,—
Сердца зовущий злу давать отпор
Хор Верди: «Боже, из родимой дали...»
И пусть поверить трудно до сих пор,
Чужие для меня своими стали,
И я, себя почувствовав другим,
Приблизился, помимо воли, к ним.
Какая глубина! Какая сила!
Так это место и должно звучать,
И вот вражду искусство победило,
Заставив предрассудок замолчать.
Но кончили играть — и охватила
Меня глухая ненависть опять,
А эти шутники как сговорились —
 И дружно рты усатые открылись,
И песнопенье, обретя крыла.
Протяжно в божьем храме зазвучало.
Молитва немцев словно плач была
И с первых звуков, с самого начала
Торжественностью за душу взяла,
Напевностью своей очаровала,
И до сих пор представить трудно мне
Такую музыкальность в солдатне.
Казалось, память только ждет предлога
голос песням — эху детских лет.
Который сердцу говорит так много,
Поддержкою служа в годину бед.
В нем материнская была тревога,
И мира и любви желанный свет,
И мука обреченных на изгнанье,—
И я, внимая, затаил дыханье.
Гимн отзвучал, и несколько минут
Я пребывал в оцепененье странном.
Я думал: «Их король боится смут,
Не веря италийцам и славянам,
И армию рабов он держит тут,
Чтоб нас держала в рабстве постоянном,
Сюда богемцев и кроатов шлет,
Как будто бы перегоняет скот.
Осмеянные, сирые, немые, —
Покорные солдатскому ярму,
Слепые слуги зоркой тирании,
Орудья грабежа в чужом дому,
Они сынам Ломбардии чужие,
И эта рознь лишь на руку тому,
Кто, разделяя, властвует в надежде,
Что ненависть пребудет впредь, как прежде.
Несчастный люд!
Незваный гость в стране,
Что от его присутствия устала,
Он заправилу своего вполне
К чертям бы мог послать — и горя мало».
Но в самый раз ретироваться мне,
Пока не обнял сгоряча капрала,
Который с тростью в доблестной в руке
Стоит, как истукан, невдалеке.

Вполне возможно, что именно этот текст вдохновил Кубрика на заключительную сцену замечательного "Paths of Glory":



... а Володю Ульянова на крамольные мысли с ужасными последствиями.

Мы остановились, и тишина, спугнутая топотом наших ног, снова хлынула к нам из леса. 

Д.Конрад. Сердце тьмы

Из нас он был единственным, кто все еще плавал по морям. Худшее, что можно было о нем сказать, это то, что он не являлся типичным представителем своей профессии. Он был моряком, но вместе с тем и бродягой, тогда как большинство моряков ведет, если можно так выразиться, оседлый образ жизни. По натуре своей они – домоседы, и их дом – судно – всегда с ними, а также и родина их – море. Все суда похожи одно на другое, а море всегда одно и то же. На фоне окружающей обстановки, которая никогда не меняется, чужие берега, чужие лица, изменчивый лик жизни скользят мимо, завуалированные не ощущением тайны, но слегка презрительным неведением, ибо таинственным для моряка является только море – его владыка, – море, неисповедимое, как сама судьба. После рабочего дня случайная прогулка или пирушка на берегу открывает моряку тайну целого континента, и обычно моряк приходит к тому заключению, что эту тайну не стоило открывать. 

Д.Конрад. Сердце тьмы

23

Как это нередко бывает в жизни, горе сменяется радостью. Сегодня отмечаем день рождения Д. В качестве подарка мы преподнесли ему фотоальбом его путешествия по Юго-Восточной Азии с фотографиями, выуженными из фейсбука  Галя К. и содержащего поздравительные послания от “трех мушкетеров” – его друзей и попутчиков. Мы с Чу добавили и свои тексты на праве участников завершающего этапа путешествия. Фотоальбом получился весьма профессиональным благодаря стараниям Чу и программе “Lupa”. Рекомендую всем израильтянам.

Год без отца

фото: Вадим Бойко

Т.А.–Яффо за час

Ще не вмерла Украина

Вальдемар выходит на лыжню волну.

Тель Авив. +9С, дождь.

Гость с Майдана

Вальдемар & Чу

Согревали  друга детства Чу из Киева холодным пивом в самый  холодный и дождливый день этой зимы.

Shades of Purple

К нам снова приезжают Deep Purple. Пойти на их концерт на этот раз мне помешало уже не отсутствие Ричи Блекмора и не смерть Джона Лорда, а сообщение в новостях о том, что 68-летний вокалист Иан Гилан приезжает с портативным кислородным балоном, чтобы подкачивать свои легкие во время концерта.

Зима

Первый рабочий день после девятидневных каникул. На улице холодно (16-18С) и дождь. Мотивации мало. Отбиваюсь от серого уныния цветной гаммой Инстаграмм.

ניכור

סביר להניח, שהניכור מתגבר כאשר תמונת העולם המסודרת והמאורגנת שבה חי האדם נשברת … ניכור הוא הגילום של “ההיות לא בבית”, או ההיות בחוץ”. בתקופות שבהן חי האדם בהרגשה, שהעולם הוא ביתו ושהוא מבין את חוקיו, הוא לא התנסה כלל בתחושת הניכור. במילים אחרות, חווית הניכור קשורה לעלייתו של תודעה עצמית מסויימת, המייחדת את האדם מן העולם ומפרידה אותו ממנו.”י

שגיא א. אלבר קאמי והפילוסופיה של האבסורד. (ביעקב מטרי. “בית לנפש”.)'י

The Ugly Woman

Патриция Беттелла (в книге Безобразная женщина — The Ugly Woman, охватывающей период от Средневековья до барокко) выделяет три фазы в развитии темы некрасивой женщины. Средние века оставили множество изображений старухи — символа физического и морального разложения, контрастирующего с каноническим прославлением молодости как символа красоты и чистоты; в эпоху Возрождения женское уродство становилось чаще всего предметом бурлескного осмеяния, сопровождаемого ироническим восхвалением моделей, далеких от господствующих эстетических канонов; и наконец, в эпоху барокко мы наблюдаем позитивную переоценку несовершенств женской внешности, которые теперь рассматриваются как элементы привлекательности.

У.Эко. История уродства.