четверг, октября 01, 2015

Послесловие

Много времени прошло с того дня, как я написал здесь что-то личное. Последнее время мой блог превратился в архив цитат, музыкальных клипов, ссылок на прочитанные книги и просмотренные фильмы. Внезапно возникшая 10 лет назад потребность в текстуальном самовыражении постепенно ослабла и исчерпалась. Как говорят на иврите "נגמר לי הסוס" (дословно "закончилась моя лошадь" или "мой конь умудохался"). Последнее время я испытывал некий дискомфорт с тем, что как-то бросил блог незавершенным. Поэтому я решил официально закрыть его этим постом. Спасибо всем, кто сопровождал меня в этом пути. 

A.S. Мои многочисленные фотографии уже давно перенеслись в Инстаграм, а цитаты - в Фейсбук, который идеально подходит для моих нынешних виртуальных социальных нужд. Там же можно будет следить за понравившимся мне фильмами (в разделе "Movies") и книгами (в "Books"). 


четверг, августа 20, 2015

Конечно, неожиданное, подсознательное «наитие» заманчиво! Оно является нашей мечтой и излюбленным видом творчества. Но из этого не следует, что нужно умалять значение сознательных, повторных воспоминаний эмоциональной памяти. Напротив, вы должны их любить, так как только через них можно до некоторой степени воздействовать на вдохновение.

Стоит вспомнить основной принцип нашего направления: «подсознательное через сознательное».

Повторные воспоминания надо любить еще и потому, что артист отдает роли не первые попавшиеся, а непременно избранные, наиболее дорогие, близкие и увлекательные воспоминания живых, им самим пережитых чувствований. Жизнь изображаемого образа, сотканная из отобранного материала эмоциональной памяти, нередко более дорога творящему, чем его обычная, каждодневная человеческая жизнь. Это ли не почва для вдохновения! Избранное свое собственное, лучшее бережно переносится артистом на подмостки. При этом форма, обстановка меняются сообразно с требованием пьесы, но человеческие чувствования артиста, аналогичные с чувствованиями роли, должны остаться живыми. Их нельзя ни подделать, ни подменить другим, изуродованным актерским наигрышем.

– Как? – недоумевал Говорков. – Во всех ролях, понимаете ли: Гамлета, Аркашки и Несчастливцева, и Хлеба, и Сахара из «Синей птицы» – мы должны, изволите ли видеть, пользоваться все теми же своими собственными чувствованиями?!

– А как же иначе? – в свою очередь не понимал Аркадий Николаевич. – Артист может переживать только свои собственные эмоции. Или вы хотите, чтоб актер брал откуда-то все новые и новые чужие чувствования и самую душу для каждой исполняемой им роли? Разве это возможно? Сколько же душ ему придется вмещать в себе? Нельзя же вырвать из себя собственную душу и взамен взять напрокат другую, более подходящую для роли. Откуда брать ее? У самой мертвой, не ожившей еще роли? Но она сама ждет, чтоб ей дали душу. Можно взять на подержание платье, часы, но нельзя взять у другого человека или у роли чувства. Пусть мне скажут, как это делается! Мое чувство принадлежит неотъемлемо мне, а ваше – вам. Можно понять, посочувствовать роли, поставить себя на ее место и начать действовать так же, как изображаемое лицо. Это творческое действие вызовет и в самом артисте аналогичные с ролью переживания. Но эти чувства принадлежат не изображаемому лицу, созданному поэтом, а самому артисту.

О чем бы вы ни мечтали, что бы ни переживали в действительности или в воображении, вы всегда останетесь самим собой. Никогда не теряйте себя самого на сцене. Всегда действуйте от своего лица человека-артиста. От себя никуда не уйдешь. Если же отречься от своего «я», то потеряешь почву, а это самое страшное. Потеря себя на сцене является тем моментом, после которого сразу кончается переживание и начинается наигрыш. Поэтом у, сколько бы вы ни играли, что бы ни изображали, всегда, без всяких исключений вы должны будете пользоваться собственным чувством! Нарушение этого закона равносильно убийству артистом исполняемого им образа, лишению его трепещущей, живой человеческой души, которая одна дает жизнь мертвой роли.

– Как, знаете ли, всю жизнь играть самого себя! – изумился Говорков.

– Вот именно, – подхватил Торцов, – всегда, вечно играть на сцене только самого себя, но в разных сочетаниях, комбинациях задач, предлагаемых обстоятельствах, выращенных в себе для роли, выплавленных в горниле собственных эмоциональных воспоминаний. Они – лучший и единственный материал для внутреннего творчества. Пользуйтесь же им и не рассчитывайте на заимствование у других.

– Но извините же, пожалуйста, – спорил Говорков, – не могу же я вмещать в себе, понимаете ли, все чувства всех ролей мирового репертуара.

– Те роли, которые не вместятся, вы никогда хорошо не сыграете. Они не вашего репертуара. Не по амплуа нужно различать актеров, а по их внутренней сущности.

– Как же может один человек быть и Аркашкой и Гамлетом? – недоумевали мы.

– Прежде всего, актер – ни то и ни другое. Он, сам по себе, человек с ярко или бледно выраженной внутренней и внешней индивидуальностью. В природе данного актера может не быть жуликоватости Аркашки Счастливцева и благородства Гамлета, но зерно, задатки почти всех человеческих качеств и пороков в нем заложены.

Искусство и душевная техника актера должны быть направлены на то, чтобы уметь естественным путем находить в себе зерна природных человеческих качеств и пороков, а затем выращивать и развивать их для той или другой исполняемой роли.

Таким образом, душа изображаемого на сцене образа комбинируется и складывается артистом из живых человеческих элементов собственной души, из своих эмоциональных воспоминаний и прочего.

К. Станиславский. РАНСВТПП

A.S. 1 Сразу вспоминается Cold Souls.

A.S. 2 Чем дальше в лес в “Метод”, тем больше психологии.

понедельник, августа 17, 2015

    Но, знаете ли, извините, пожалуйста, хороший актер выразит все это не тревожа чувства, с помощью одной техники, – заявил Говорков.
  – Не верьте таким самонадеянным утверждениям. Наисовершеннейшая актерская техника не может равняться с непостижимым, недосягаемым, тончайшим искусством самой природы. Много знаменитых актеров, техников и виртуозов всех школ и национальностей видел я на своем веку и утверждаю, что ни один из них не смог достигнуть тех высот, до которых бессознательно поднимается подлинное артистическое подсознание, действующее под невидимым суфлерством самой природы. Не надо забывать, что многие из наиболее важных сторон нашей сложной природы не поддаются сознательному управлению ими. Одна природа умеет владеть этими недоступными нам сторонами. Без ее помощи мы можем лишь частично, а не вполне владеть нашим сложнейшим творческим аппаратом переживания и воплощения.
   Пусть воспоминания о вкусовых, осязательных, обонятельных ощущениях имеют мало применений в нашем искусстве, тем не менее иногда они получают большое значение, но в этих случаях их роль является лишь служебной, вспомогательной.
   – В чем же она заключается? – допытывался я.
  – Я объясню вам на примере, – сказал Торцов, – расскажу случай, который мне пришлось наблюдать недавно: два молодых человека, после какого-то ночного кутежа, вспоминали мотив пошлой польки, которую они слышали где-то, сами не зная где.
   « – Это было… Где же это было?.. Мы сидели у столба или у колонны… – мучительно вспоминал один из них.
   – При чем же тут колонна? – горячился другой.
  – Ты сидел налево, а направо… Кто же сидел направо? – выжимал из своей зрительной памяти первый кутила.
   – Никто не сидел, и не было никакой колонны. А вот что мы ели щуку по-еврейски, вот это верно, и…
   – Пахло скверными духами, цветочным одеколоном, – подсказывал первый.
  – Да, да, – подтвердил второй. – Запах духов и щука по-еврейски создавали  отвратительное и незабываемое настроение».
   Эти впечатления помогли им вспомнить какую-то сидевшую с ними даму, которая ела раков.
   Потом они увидели стол, его сервировку, колонну, у которой, как оказалось, они действительно сидели. При этом один из кутил неожиданно пропел руладу флейты и показал, как эту руладу исполнял музыкант. Вспомнился и сам капельмейстер.
   Так постепенно оживали в памяти воспоминания об ощущениях вкуса, обоняния, осязания, а через них и слуховые и зрительные впечатления, воспринятые в тот вечер.
   Наконец один из кутил вспомнил несколько тактов пошлой польки. Другой, в свою очередь, добавил еще несколько тактов, а потом оба вместе запели воскресший в памяти мотив, дирижируя наподобие капельмейстера.
   Но этим не кончилось: кутилы вспомнили о каком-то оскорблении, нанесенном в пьяном состоянии, заспорили очень горячо и в результате снова поссорились.
   Из этого примера видна тесная связь и взаимодействие наших пяти чувств, а также влияние их на воспоминания эмоциональной памяти. Таким образом, как видите, артисту необходима не только эмоциональная, но и память всех наших пяти чувств.

К. Станиславский. РАНС

среда, августа 12, 2015

Irrational Man (2015)

Мой почти трехлетний телефон развил все основные симптомы старости: стал зависать, отключаться, перегреваться и ворчать по всякому мало-мальскому поводу. Когда уровень моего раздражения стал достигать агрессивных высот я стал подыскивать ему замену. В течении двух недель я при первой возможности уходил в сеть - просмотры форумов, отзывов и технических  данных. На каком-то этапе я обратил внимание на некоторое приятное возбуждение, вызываемое у меня процессом поиска. Неожиданно мое существование получило вектор, вокруг которого структурировалось мое свободное время и вдоль которого сконцентрировался пучок моих умственных усилий, пребывавших до сих пор в состоянии легкой летней рассеянности. Пусть на короткий промежуток времени, моя жизнь приобрела конкретный выпуклый смысл. Купив телефон я не почувствовал никакого особенного удовлетворения. Возбуждение исчезло в момент покупки. Установив все необходимые аппликации я потерял к нему интерес - он превратился в то, чем на самом деле является - продвинутым средством связи. (К счастью, фетишизм еще не вошел в букет моих немногочисленных обсессий). То есть, возбуждение вызывает целенаправленный процесс, в конце которого вовсе не обязательно (а у меня "обязательно не") находится цель высшего морального разряда, типа спасения мира, покорение природы или решение проблемы изральско-палестинского конфликта. Мои наблюдения показывают, что для возникновения душевного энтузиазма достаточно такого незначительного стимула, как целенаправленная деятельность с тривиальной задачей. И на некоторое время атмосферный столб становится немого легче.

Собственно об этом и идет речь в новом фильме Вуди Аллена. Идите и смотрите!



ШШШ

* Иррациональный человек \ איש ללא הגיון


воскресенье, июля 26, 2015

  Жизнь, люди, обстоятельства, мы сами непрерывно ставим перед собой и друг перед другом ряд препятствий и пробираемся сквозь них, точно через заросли. Каждое из этих препятствий создает задачу и действие для ее преодоления.
  Человек в каждый момент своей жизни чего-нибудь хочет, к чему-нибудь стремится, что-нибудь побеждает. Тем не менее нередко, если цель его значительна, он не успевает за всю свою жизнь закончить начатого.
  Большие, мировые, общечеловеческие задачи решаются не одним человеком, а поколениями и веками.
  На сцене эти большие общечеловеческие задачи выполняются гениальными поэтами – вроде Шекспира и гениальными артистами – вроде Мочалова, Томазо Сальвини.
  Сценическое творчество – это постановка больших задач и подлинное, продуктивное, целесообразное действие для их выполнения. Что касается результата, то он создается сам собой, если все предыдущее выполнено правильно.
  Ошибки большинства актеров состоят в том, что они думают не о действии, а лишь о результате его. Минуя самое действие, они тянутся к результату прямым путем. Получается наигрыш результатов, насилие, которое способно привести только к ремеслу.

К. Станиславский. 

суббота, июля 25, 2015

Освобождение мышц

Упражнение заключается в том, чтобы лечь на спину на гладкой жесткой поверхности (например, на полу) и подмечать те группы мышц, которые без нужды напрягаются.

При этом для более ясного осознания своих внутренних ощущений можно определять словами места зажима и говорить себе: «Зажим в плече, в шее, в лопатке, в пояснице».

Замеченные напряжения надо тотчас же ослаблять, одно за другим, ища при этом все новые и новые.

Я при Рахманове попробовал проделать несложное упражнение в лежании, но не на жестком полу, а на мягкой постели.

Освободив напряженные мускулы и оставив лишь необходимые, на которые, как мне казалось, должна опираться тяжесть моего тела, я назвал эти места: «Обе лопатки и крестец».

Однако Иван Платонович запротестовал.

– Индусы учат, дорогой мой, что надо лежать, как лежат маленькие дети и животные. Как животные! – повторил он для убедительности. – Будьте уверены!

Далее Иван Платонович объяснил, для чего это нужно. Оказывается, что если положить ребенка или кошку на песок, дать им успокоиться или заснуть, а после осторожно приподнять, то на песке оттиснется форма всего тела. Если проделать такой же опыт со взрослым человеком, т о на песке останется след лишь от сильно вдавленных лопаток и крестца, остальные же части тела, благодаря постоянному, хроническому, привычному напряжению мышц, слабее соприкоснутся с песком и не отпечатаются на нем.

Чтобы уподобиться при лежании детям и получить форму тела в мягкой почве, нужно освободиться от всякого мышечного напряжения. Такое состояние дает лучший отдых телу. При таком отдыхе можно в полчаса или в час освежиться так, как при других условиях не удастся этого добиться в течение ночи. Недаром вожаки караванов прибегают к таким приемам. Они не могут долго задерживаться в пустыне и принуждены до минимума сокращать свой сон. Продолжительность отдыха возмещается у них полным освобождением тела от мышечного напряжения, что дает обновление усталому организму.

К. Станиславский.

Шабат шалом!

Ила Руах - аКав аАдом ("Красная линия")


Untitled

После того как вы научитесь приглядываться к окружающей вас жизни и искать в ней творческий материал, вам надо обратиться к изучению наиболее нам нужного материала, на котором главным образом основано наше творчество. Я говорю о тех эмоциях, которые мы получаем от личного, непосредственного общения – из души в душу – с живыми объектами, то есть с людьми.

Эмоциональный материал особенно ценен потому, что из него складывается «жизнь человеческого духа роли» – создание, которое является основной целью нашего искусства. Добыча этого материала трудна потому, что он невидим, неуловим, неопределенен и лишь внутренне ощутим.

Правда, многие невидимые, душевные переживания отражаются в мимике, в глазах, в голосе, в речи, в движениях и во всем нашем физическом аппарате. Это облегчает задачу наблюдателя, но и при таких условиях нелегко понять человеческую сущность, потому что люди редко распахивают и показывают свою душу такой, какова она на самом деле. В большинстве случаев они прячут свои переживания, и тогда внешняя личина обманывает, не помогает наблюдателю, и ему становится еще труднее угадывать скрываемое чувство.

Наша психотехника не выработала еще приемов для облегчения выполнения всех описанных процессов, поэтому мне остается лишь ограничиться несколькими практическими советами, которые в иных случаях окажут некоторую помощь. Мои советы не новы и заключаются в следующем: когда внутренний мир наблюдаемого вами человека вскрывается через его поступки, мысли, порывы, под влиянием предлагаемых жизнью обстоятельств, – следите внимательно за этими поступками и изучайте обстоятельства, сопоставляйте те и другие, спрашивайте себя: «Почему человек поступил так или иначе, что у него было в мыслях?» Выводите из всего этого соответствующее заключение, определяйте ваше отношение к наблюдаемому объекту и с помощью всей этой работы старайтесь понять склад его души.

Когда после длительного, проникновенного наблюдения и исследования это удается, тогда артист получает хороший творческий материал.

Но бывает так, что внутренняя жизнь наблюдаемого человека не поддается нашему сознанию, а доступна лишь интуиции. В этом случае приходится проникать в глубокие тайники чужих душ и там искать материал для творчества с помощью, так сказать, щупальцев собственного чувства.

В этом процессе мы имеем дело с самым тончайшим вниманием и наблюдательностью подсознательного происхождения. Обычное наше внимание недостаточно проникновенно для совершения процесса искания материала в чужих, живых человеческих душах.

Если бы я стал уверять вас в том, что наша актерская психотехника достаточно разработана для такого процесса, я сказал бы неправду, и такой обман не принес бы практической пользы делу.

В этом сложнейшем процессе искания тончайшего эмоционального творческого материала, не поддающегося нашему сознанию, нам остается положиться лишь на свою житейскую мудрость, на человеческий опыт, на чуткость, на интуицию. Будем ждать, чтобы наука помогла нам найти практически приемлемые подходы к чужой душе; будем учиться разбираться в логике, в последовательности ее чувств, в психологии, в характерологии. Быть может, это поможет нам выработать приемы искания подсознательного творческого материала не только во внешней жизни, нас окружающей, но и во внутренней жизни людей.

К. Станиславский.

Сценическое внимание

Артист должен быть внимательным не только на сцене, но и в жизни. Он должен сосредоточиваться всем своим существом на том, что его привлекает. Он должен смотреть не как рассеянный обыватель, а с проникновением в глубь того, что наблюдает.

Без этого наш творческий метод оказался бы однобоким, чуждым правде жизни, современности и ничем не связанным с ними.

Есть люди, которые от природы обладают наблюдательностью. Они, помимо воли, подмечают и крепко запечатлевают в памяти все, что происходит вокруг. При этом они умеют выбирать из наблюдаемого наиболее важное, интересное, типичное и красочное. Слушая таких людей, видишь и понимаешь то, что ускользает от внимания людей малонаблюдательных, которые не умеют в жизни смотреть, видеть и образно говорить о воспринятом.

К сожалению, далеко не все обладают таким необходимым для артиста вниманием, находящим в жизни существенное и характерное.

Очень часто люди не умеют этого делать даже ради собственных элементарных интересов. Тем более они не умеют внимательно смотреть и слушать ради познания правды жизни, ради тонкого и бережного подхода к людям, ради правдивого, художественного творчества. Это дано только единицам из единиц. Как много приходится страдать от зрелища человеческой слепоты, которая и добрых по природе людей делает иногда невинными мучителями ближних, и умных превращает в тупиц, не замечающих того, что творится перед их глазами.

Люди не умеют различать по лицу, по взгляду, по тембру голоса, в каком состоянии находится их собеседник, не умеют активно смотреть и видеть сложную правду жизни, не умеют внимательно слушать и по-настоящему слышать. Если бы они умели это делать, творчество было бы бесконечно богаче, тоньше и глубже. Но нельзя вложить в человека того, что не дано ему природой, – можно лишь постараться развить и дополнить то, хотя бы и немногое, что у него есть.

В области внимания эта работа требует огромного труда, времени, желания и систематических упражнений.

Как же научить малонаблюдательных замечать и видеть то, что дает им природа и жизнь? Прежде всего, им надо объяснить, как смотреть и видеть, слушать и слышать не только плохое, но, главным образом, – прекрасное. Прекрасное возвышает душу, вызывает в ней самые лучшие чувствования, оставляющие неизгладимые, глубокие следы в эмоциональной и другой памяти. Прекраснее всего сама природа. В нее-то и вглядывайтесь как можно пристальнее. Для начала возьмите цветок, или лист, или паутину, или узоры мороза на стекле и так далее. Все это произведения искусства величайшей художницы природы. Постарайтесь определить словами то, что вам в них нравится. Это заставит внимание сильнее вникать в наблюдаемый объект, сознательнее относиться к нему при оценке, глубже вникать в его сущность. Не брезгайте и мрачными сторонами природы. И тут не забывайте, что среди отрицательных явлений скрыты положительные, что в самом уродливом есть и красивое, так точно, как и в красивом есть некрасивое. Но истинно прекрасное не боится безобразного. Нередко последнее только лучше оттеняет красивое.

Ищите то и другое, определяйте их словами, знайте и умейте видеть их. Без этого представление о прекрасном станет у вас однобоким, сладеньким, красивеньким, сентиментальным, а это опасно для искусства.

Потом обращайтесь к такому же исследованию произведений искусства – литературы, музыки, музейных предметов, красивых вещей и прочего, к исследованию всего, что попадается вам на глаза и что помогает вырабатывать хороший вкус и любовь к красивому.

Но делайте это не холодным глазом аналитика, с карандашом в руке. Подлинный артист горит тем, что происходит кругом, он увлекается жизнью, которая становится объектом его изучения и страсти, с жадностью захлебывается тем, что видит, старается запечатлеть получаемое им извне не как статистик, а как художник, не только в записной книжке, но и в сердце. Ведь то, что он добывает, – не простой, а живой, трепещущий творческий материал. Словом, нельзя в искусстве работать холодным способом. Нам необходим известный градус внутреннего нагрева, нам необходимо чувственное внимание. Это относится и к процессу искания материала для творчества. Так, например, когда скульптор ищет и рассматривает куски мрамора, чтоб создать из него Венеру, его это волнует. В том или другом оттенке камня, в той или другой его жилке он предчувствует и ощущает тело будущего создания.

К. Станиславский. Работа актера над собой ...

понедельник, июля 20, 2015

Коллеги

Вчера на встрече занимались портретами под руководством Иланит.

IMG_0840

photo2

photo3

 

FullSizeRender

IMG-20150719-WA0001

20150719_132311

Attachment-1

me

пятница, июля 17, 2015

Шабат шалом

Как сказала Чу:"Аркадий, видимо, поменял таблетки"...


среда, июля 15, 2015

Untitled

– Это еще не самое плохое, – успокаивал меня Торцов. – То, что делали другие, еще хуже. Ваше дилетантство излечимо, а ошибки других являются сознательным принципом, который далеко не всегда удается изменить или вырвать с корнями из артиста.

– Что же это?

– Эксплуатация искусства.

– В чем она заключается? – допрашивали ученики.

– Хотя бы в том, что делала Вельяминова.

– Я?! – привскочила Вельяминова с места от неожиданности. – Что же я делала?

– Показывали нам свои ручки, ножки и всю себя, благо со сцены их лучше можно разглядеть, – отвечал Аркадий Николаевич.

– Я? Ручки, ножки? – недоумевала бедная наша красавица.

– Да, именно: ножки и ручки.

– Ужасно, страшно, странно, – твердила Вельяминова. – Я же делала и я же ничего не знаю!

– Так всегда бывает с привычками, которые въедаются.

– Почему же меня так хвалили?

– Потому что у вас красивые ножки и ручки.

К. С. Станиславский.

Pusherman


S. Bellow. Henderson, The Rain King (1959)

“Хендерсон – король дождя” очень напоминает другой, прочитанный мной ранее, роман Беллоу – “Приключения Оги Марча”. В центре обоих романов находится “лишний человек”, который пускается в путешествие в поисках себя, любви, и смысла жизни. Мне понравился “ПОМ”, но “ХКД” привел меня вhenderson восторг. В “Хендерсоне” Беллоу, описывая с великим искусством муки экзистенциального кризиса героя,  копает глубже и предлагает более четкие решения (контакт с природой и собой, отказ от материальных ценностей, …). Видимо, Мексика была слишком близка к дому и автор был еще не достаточно опытен (“Оги Марч”), чтобы достигнуть тех глубин, в которые удалось пробраться Хендерсону в сердце дикой Африки. Подобно главному герою и я, достигнув на грани тоски Черного Континента, воспрянул духом и наслаждался каждым новым знакомством и открытием. Все время меня преследовали параллели с “Маленьким принцем”. Следуя им можно вполне назвать “ХКД” – Принцем Большим. Еще одно поступление на полку нетленки.

ШШШШ

Sometimes I think that pleasure comes only from having your own way, and I couldn’t help feeling that this was assimilated by the king from the lions. To have your will, that’s what pleasure is, in spite of all the thought that has been done. And he was dragging me along with the power of his personal greatness, because he was so brilliant and had a strong gift of life, manifested in the smoky, bluish trembling of his extra shadow. Because he was bound to have his way.

S. Bellow. HTRK

By contrast his lips were red, and they swelled; and on his head the hair lived (to say that grew wouldn’t be sufficient.)

S. Bellow. HTRK

I figured that these Arnewi, no exception to the rules, had developed unevenly; they might have the wisdom of life, but when it came to frogs they were helpless. This I already had explained to my own satisfaction. The Jews had Jehova, but wouldn’t defend themselves on the shabbath. And the Eskimos would perish of hunger with plenty of caribou around because it was forbidden to eat caribou in fish season, or fish in caribou season. Everything depends on the values – the values. And where’s reality? I ask you, where is it?

S. Bellow. HTRK

понедельник, июня 29, 2015

воскресенье, июня 28, 2015

Две причины, по которым мне не удается получать удовольствие от голливудской классики первой половины прошлого века - это их черно-белая реальность и абсолютно искусственная манерность поведения и диалогов их черно-белых персонажей. За каждым предложением я вижу довольного собой сценариста, потирающего руки от очередной удачной фразы.


— Вы справедливо заметили, ваше величество. Правда — это еще не все. Не менее насущна проблема одиночества. Иногда кажется, что человек сам роет себе могилу. Вставая из гроба, он не различает, где добро и где зло. Не могу отвязаться от мысли, что существует определенная связь между правдой и ударами судьбы.
— Вы опять про удары?
— Прошлой зимой я колол дома дрова, и отлетевший чурбачок перебил мне нос. И тут же в голове мелькнула мысль: «Вот она, правда!»
Негромко, доверительно заговорил король о том, чего я не слышал прежде. От изумления я вытаращил глаза.
— Может показаться, что существующий порядок вещей имеет прямое отношение к тому, что произошло с вами. Но я лично думаю, что это не так. По-моему, один из законов человеческой природы прямо связан с проблемой силы и насилия. Человек такое существо, которое не может безропотно сносить удары, будь то удар, нанесенный человеком, или удар судьбы. Возьмите лошадь или быка — домашнее животное не отвечает на удары. Но человек непременно мстит обидчику. Если ему угрожает наказание, он постарается уйти от него. Если не удается уйти, он падает духом. Такое случается, не правда ли, мистер Хендерсон-Санчо? Брат поднимает руку на брата, сын поднимает руку на отца — о том и подумать страшно, — а отец на сына. История повторяется снова и снова, из века в век. Если отец не ударит сына, они будут не похожи друг на друга, будут как чужие. Нет, человек не может безропотно сносить удары. Если же он вынужден какое-то время терпеть насилие, то он не успокоится, пока не придумает способа отомстить. Каждый из нас по сей день собственной шкурой чувствует удары доисторических людей. Принято считать, что первым человеком, поднявшим руку на подобного себе, был Каин. Но давайте вникнем. Еще до Каина, в начале всех времен на человека поднялась рука. Люди и сейчас страшатся Божьей кары. И чтобы обезопасить себя от чужаков, первыми наносят им удар. Таков закон земли. Что касается присловия «В силе правда», то это особая тема.
В комнате было полутемно. В воздухе поплыли запахи запекаемых овощей.
— Минуточку, ваше величество. — Я нахмурил брови и закусил губу. — Правильно ли я вас понял? Вы утверждаете, что душа гибнет, если не заставит другую душу страдать так же, как страдает она сама.
— К великому моему сожалению, чужое страдание приносит покой и радость.
Ранки от ударов плетками на моем лице еще не зажили.
— К великому вашему сожалению, говорите? Потому и били богов, и меня заодно с ними?
— Когда вы изъявили желание поднять Муммаху, мне следовало бы подробнее ввести вас в курс дела. Однако в общем и целом вы правы.
— Вы решили, что я сумел выполнить эту неподъемную работу… — Я прикусил язык, поняв, что упреки ни к чему не приведут. — Знаете что, ваше величество? Есть такие люди, которые отвечают добром на зло. Даже я понимаю это, хотя иные считают, что я не в своем уме.
К моему удивлению, я видел, что король соглашается со мной.
— К вам присоединится любой мужественный, смелый человек. Он не хочет жить во гневе. «А» нападает на «Б», «Б» нападает на «В», и так далее. Ни в одном алфавите не хватит букв, чтобы воспроизвести существующее положение вещей во всей его полноте. Отважный человек постарается остановить зло. Во что бы то ни стало. Такой держит удар, но сам никому не причинит вреда, поскольку это вопрос самолюбия. Он безбоязненно бросится в пучину зла, ибо верит, что оно не всесильно и не вечно. Его логика проста: «Если не я, то кто?» Многие храбрецы, совершив это, погибли. Но еще больше тех, кто сказал себе: «Хватит нести бремя гнева. Хватит тащить ярмо на вые. И так досыта хлебнул я страху».
Здесь я хотел бы сказать, что личность короля Дафу действовала на меня не меньше, чем его речи, а может быть, и больше. Его черная кожа сверкала, как капельки росы на траве. Спина у него была прямая, мускулистая. Большие губы были ярко-красного цвета. У хороших внешних данных короткая жизнь, и красота привлекает нас сильнее, чем следовало бы. Тем не менее я невольно любовался своим собеседником.
— В конечном счете вы правы. Ответить добром на зло — вот достойная отповедь воякам. Увы, человечество в целом не скоро придет к этому. Не берусь предсказывать, но добрая воля восторжествует в мире.

С. Беллоу. ХКД.

пятница, июня 26, 2015

Шабат шалом!

Lazer Lloyd - Rockin' In The Holy Land


четверг, июня 25, 2015

среда, июня 24, 2015

חשמלית ושמה תשוקה (הקאמרי) י

Чу вытащила меня на постановку Илана Ронена "Трамвая желаний" в "Камери". Мы видели обе замечательные киноверсии и очень любим пьесу Уильямса. Чу не очень любит Додину, но я сказал, что роль Бланш, воплощающая в себе смесь страсти и безумия просто создана для нее. Так и оказалось. Додина была восхитительна, ее Бланшет не уступала ее великим голливудским предшественницам Вивиан Ли и Джесике Ланг.
Все декорации, за исключением нескольких предметов мебели, создавались на сцене актерами, что очень подчеркивало эмоциональный накал драмы и талант ее исполнителей.  Режиссер очень удачно превратил сестер из француженок в русских (а Стенли в турка), адаптируя русский акцент Додиной к контексту.


ШШШШ

Untitled

Король заговорил до странности мягким, почти умоляющим тоном, какой редко услышишь и менее всего ждешь от человека королевских кровей, в алой широкополой шляпе с пришитым к тулье человеческим зубом.

— Говорят, что зло зрелищно, заманчиво и в силу своей агрессивности завладевает человеком, что оно быстрее добра. Не знаю, не знаю. Может быть, это верно, если говоришь об обыденном добре. Многие хорошие люди заставляют тебя совершать добрые поступки. Надо сделать то-то и то-то, говорит себе такой человек. Вместо душевного порыва деловой подход. Как это унизительно! Истинно добрый поступок не может быть трудным. Поверьте, мистер Хендерсон, он гораздо зрелищнее зла, вдохновляет других на добрые дела и устраняет вражду. Человек во вражде рано или поздно неизбежно падает. Поднявший меч от меча и погибнет.

С. Беллоу. ХКД

понедельник, июня 22, 2015

Lights


   Отец — это все-таки отец, каким бы он ни был, и, чтобы поговорить с Эдвардом, я отправился к черту на кулички, в Калифорнию. Нашел сына в Малибу. Он жил в купальной кабине, и разговор происходил на песчаном пляже. Море было призрачное, ленивое, с тусклым медным отливом. Вокруг простиралась дымчатая белизна.
— Эдвард, где мы?
— На краю света.
— Чертовски неудачное место для встречи. Ничего нет — только дым и туман… Я хочу обсудить с тобой кое-какие вещи. Я несдержан, это верно. Очень может быть, что я просто чокнутый. Но всему есть свои причины.
— Я что-то не улавливаю, па.
— Ты должен стать врачом. Поступай в медицинское училище, Эдвард.
— На кой?
— Могу привести десяток доводов. Я знаю, тебя беспокоит твое здоровье. Знаю, что принимаешь таблетки Королевы Би. Знаю наверняка…
— Ты тащился из Коннектикута, чтобы сказать мне это?
— Ты вправе думать, что твой отец не способен рассуждать здраво — это умеет только твоя мать. Тем не менее у меня есть некоторые наблюдения. Первый вывод, который я сделал: лишь немногие люди в своем уме. Второй: рабство в Америке не было упразднено полностью. Большинство людей порабощены вещами. Однако не буду излагать свою философию. Я часто путаюсь, это верно. Но я боец, и хороший боец.
— И за что же ты борешься, па?
— За что борюсь? За правду! Борюсь против лжи. Но отчаяннее всего я борюсь с самим собой.
    Я отдавал себе отчет в том, что Эдвард ждет, когда я объясню, зачем ему жить. Это причиняло мне боль. Сыновья всегда надеются, что отцы научат их жить. А отцы стараются по возможности оградить сыновей от горя и неприятностей.

С. Беллоу.  ХКД

суббота, июня 20, 2015

Грун ту молани

Но вообще-то я чувствовал, что мне сказочно повезло. Я попал в красивое, особенное место и оно затронуло потаенные струны моей души. Я поверил, что при желании королева может помочь мне исправиться. Как будто стоит ей раскрыть ладонь, и там окажется самая суть, ключ к тайне, зародыш новой жизни. Я был убежден в ее могуществе. Земля -- огромный шар, удерживаемый в пространстве силами движения и магнетизма, и мы, населяющие ее разумные существа, считаем себя обязанными тоже двигаться. Мы не можем позволить себе лечь и ничего не делать. А теперь посмотрите на Виллатале, женщину Битта: в ней нет беспокойства и суеты -- и тем не менее она уцелела. Она не сошла с орбиты и не рассыпалась на куски. Наоборот -- довольна своей жизнью, даже счастлива! Посмотрите на ее радостную улыбку, приплюснутый нос, дырки на месте зубов, седые волосы, один глаз нормальный, другой перламутровый... Один лишь вид этой женщины подействовал на меня успокаивающе. Я поверил, что тоже смогу уцелеть, если последую ее примеру. И вообще, у меня появилось такое чувство, словно близится час моего освобождения -- час, который взорвет сон моей души.

-- Слушайте, принц,-- обратился я к Итело,-- нельзя ли организовать мне настоящую беседу с королевой?

-- Беседу?-- изумился он.-- А разве сейчас вы не беседуете, миста Хендерсон?

-- Я имею в виду настоящую дискуссию, а не обмен любезностями. О смысле жизни. Я уверен, она его знает, и мне не хотелось бы уйти, не получив хоть кусочек этого знания.

-- Ах, да. Хорошо, хорошо. Все в порядке. Так как вы меня победили, я не могу ответить вам иначе.

-- Значит, вы понимаете, что я имею в виду? Отлично! Буду благодарен по гроб жизни. Вы не представляете, принц, до чего переполнена моя чаша терпения.

Тем временем младшая сестра королевы, Мталба, взяла меня за руку, и я спросил:

-- Что ей нужно?

-- О, у нее к вам сильное чувство. Она здесь -- прекраснейшая из женщин, а вы -- самый сильный мужчина. Вы покорили ее сердце.

-- К чертям ее сердце!

Я думал только об одном: как завязать дискуссию с Виллатале. О чем? О счастье и браке? О детях и семье? О долге? Смерти? Внутреннем голосе? Одиночестве? О том, почему порядочные люди лгут? Но нельзя же начать разговор с обладательницей Биттаны с таких сложных вопросов? Нужно подготовиться, прощупать почву. Поэтому я попросил Итело:

-- Дружище, скажите ей от моего имени, что общение с ней действует на меня успокаивающе. Не знаю, в чем тут дело: во внешности, львиной шкуре или в исходящей от нее эманации власти, -- но она возвращает покой моей душе.

Итело передал ей мои слова и ответ улыбающейся Виллатале:

-- Вы ей тоже пришлись по душе.

Я просиял.

-- Правда? Вот здорово! Передо мной открываются врата в рай! Огромная честь -- находиться здесь!-- Я вырвал свою руку у Мталбы и обнял Итело.-- Знаете, принц, на самом деле вы сильнее меня. Я, несомненно, силен, но это сила отчаяния. Нет, нет, не спорьте. Я мог бы объяснить, но на это ушли бы многие дни и месяцы. Моя душа, как ломбард, полна невыкупленных сокровищ: старых кларнетов, фотокамер, изъеденных молью мехов... Но не будем углубляться в дебри. Главное, я здесь себя прекрасно чувствую. Я люблю вас, Итело, люблю эту пожилую женщину. И постараюсь избавить вас от лягушек, даже если это будет стоить мне жизни.

Все заметили, что я растроган. Мужчины отреагировали свистом, а Итело передал мне слова королевы:

-- Тетушка спрашивает, чего бы вам хотелось, сэр.

-- Для начала спросите ее, что она обо мне думает -- ведь я так и не сумел объяснить, кто я такой.

Виллатале приподняла брови характерным жестом арневи и медленно заговорила:

-- Вы -- сильная личность, сэр. (С этим трудно не согласиться). Ваша голова пухнет от мыслей. В вас есть капелька Биттаны. (Здорово!) Вы гоняетесь за сенд...-- он не сразу нашел нужное слово,-- сендсациями.

Я кивнул. Итело продолжил перевод:

-- Вам плохо, о сэр, миста Хендерсон! Ваше сердце надсажено и сплошь в болячках. Оно тявкает.

-- Правильно,-- подтвердил я.-- Всеми тремя головами, как сторожевой пес Цербер. Но почему оно тявкает?

Продолжая вслушиваться в речь королевы, Итело слегка согнул ноги и отшатнулся от меня, словно испытывая отвращение к человеку, с которым имел неосторожность выйти на ринг.

-- Безумие.

-- Да-да, так оно и есть! Эта женщина -- ясновидящая.

Я с жаром обратился к ней:-- Говорите, королева Виллатале, говорите дальше! Я хочу знать правду. Не нужно меня щадить.

-- Вы страдаете,-- перевел Итело. Мталба взяла меня за руку в знак сочувствия.

-- Верно!

-- Теперь она говорит, миста Хендерсон, что вы очень сильный человек. Об этом говорят ваши размеры. Особенно носа.

Я с грустью ощупал свое лицо.

-- Когда-то я был симпатичный малый. Но, по крайней мере, этим носом я могу обонять весь мир. Я унаследовал его от основателя рода. Этот бывший голландский колбасник стал самым беспринципным капиталистом в Америке.

-- Королева извиняется. Вы ей очень нравитесь. Она не хочет причинять вам страдания.

-- Потому что их и так более чем достаточно. Но послушайте, ваше высочество, я приехал сюда не затем, чтобы ходить вокруг да около. Пусть ничто не мешает королеве говорить правду.

Виллатале вновь заговорила -- медленно, скользя по моей наружности единственным здоровым глазом и словно бы любуясь.

-- Она просит сообщить ей о цели вашего путешествия, миста Хендерсон. Вам пришлось долго бродить по горам и долам; вы человек в возрасте и весите что-то около ста пятидесяти килограммов; от возраста и бед ваше лицо пошло буграми и пятнами. Вы похожи на старый паровоз. Вы очень сильны, сэр, я признаю ваше превосходство. Но такое обилие плоти -- все равно что гигантский памятник...

Я слушал, страдая от его слов, морщась и мигая. Потом вздохнул и сказал:

-- Спасибо за откровенность. Я понимаю, что мои странствия по пустыне кажутся вам странными. Передайте королеве, что я предпринял эту поездку в интересах своего здоровья.-- От удивления Итело хихикнул.-- Знаю, на вид я несокрушим, и вообще, такому верзиле не пристало жаловаться. О, как трудно быть человеком! Ты живешь -- и не сразу понимаешь, что являешься таким же, как другие, вместилищем разных человеческих болезней: дурного нрава, тщеславия, суеты и так далее. Все эти вещи занимают то место, где должна быть душа. Но, раз уж королева начала, пусть произнесет приговор целиком и полностью. Если понадобится, я дополню, но это вряд ли потребуется. Она сама все знает. Похоть, гнев и все такое прочее...

Итело перевел, как мог, сие пространное рассуждение. Королева слушала и сочувственно кивала, то сжимая, то разжимая ладонь, покоившуюся на узле, которым была завязана львиная шкура.

-- Она говорит,-- сказал Итело,-- что для ребенка мир -- странный и чужой.

Но вы -- не ребенок, сэр.

-- Она чудо!-- восхитился я.-- Правда, истинная правда! Я никогда нигде не чувствовал себя своим. Мой внутренний разлад уходит корнями в детство.

Я всплеснул руками и, уставившись в землю, начал усиленно размышлять. А когда доходит до размышлений, я веду себя как третий бегун в эстафетной гонке. Не могу дождаться эстафетной палочки. А стоит ей оказаться у меня в руках, бегу отнюдь не в заданном направлении. Вот ход моих мыслей. Ребенку мир кажется странным и чужим, но он не боится его так, как взрослый. Ребенок наслаждается -- тогда как взрослый испытывает ужас. А из-за чего? Из-за смерти. Поэтому он позволяет себя похитить, как дитя. Чтобы снять с себя ответственность. И кто же этот похититель, этот цыган? Странность жизни, вроде бы отдаляющая смерть.

Откровенно говоря, я пришел в восхищение от собственных мыслей. И сказал Итело:

-- Передайте глубокоуважаемой даме, что большинство людей боится взрослых забот. Неприятности дурно пахнут. Никогда не забуду вашей доброты. А теперь послушайте.-- И я запел из "Мессии" Генделя:-- "Он был презираем и гоним, он знал горе и скорбь".-- А потом другое место из той же оратории:-- "Ибо кто дождется пришествия Его? И кто переживет тот день, когда Он приидет?"

Я пел, а Виллатале, женщина Битта, слегка качала головой -- вероятно, в знак восхищения. На лице Мталбы читалось то же чувство. Женщины хлопали в ладоши, а мужчины свистели с пальцами во рту.

-- Отличное исполнение, сэр,-- молвил Итело.

Один лишь Ромилайу -- плотный, коренастый, весь в морщинах -- казался недовольным, но это было его обычное выражение.

-- Грун ту молани,-- молвила королева.

-- Что это значит? Что она сказала?

-- Она говорит, вы любите жизнь. Грун ту молани. Жажда жизни.

-- Да, да, о да! Молани. Точно -- я молани! Как она догадалась? Господь вознаградит ее за эти слова. Я сам ее вознагражу. Взорву к чертям этих мерзких лягушек, чтобы полетели вверх тормашками до самого неба! Они у меня пожалеют, что спустились с гор и напали на это благословенное селение. Молани! Я жажду жизни не только для себя, но и для других людей. Не смог вынести того, что мир полон скорби, вот и пустился в путь. Грун ту молани, госпожа королева. Грун ту молани -- всем вам.-- Я приподнял шлем, салютуя членам монаршего рода и придворным.-- Грун ту молани. Господь не играет в кости нашими душами, а посему -- грун ту молани!

Все заулыбались. Мталба не разомкнула щербатого рта, но всем своим видом выражала восторг и прямо-таки таяла под моим взглядом.

С. Беллоу. Хендерсон, король дождя.

пятница, июня 19, 2015

Шабат шалом!

Вчера Д. представил мне эту группу, члены которой учились в его параллели в high school на музыкальном факультете.


воскресенье, июня 14, 2015

3

cherry3

cherry2

cherry1
Ресторан “Ротман” в Лотан. Вчера.
фото: Игорь Г.

пятница, июня 12, 2015

Шабат шалом!

Авишай Коэн (труба) заехал домой с новым альбомом:


суббота, июня 06, 2015

Untitled

А все-таки он обожал отца. Это такая властная потребность в ребенке! В ней проявляется, должно быть, все та же неискоренимая любовь к себе. Когда человек слаб или считает себя слабым и его желания и честолюбие поневоле остаются неутоленными, он переносит свою мечту на другого — ребенок на своих родителей, старик, побежденный жизнью, на своих детей. Они совершат все то, что ему уже не удалось или что ему еще недоступно; они — борцы за его права, они его отомстители; и в этом горделивом самоумалении отрадно переплетаются любовь и эгоизм. Поэтому Кристоф охотно забывал все обиды, нанесенные ему отцом, и находил тысячу оправданий для своей любви к нему: он восторгался статной фигурой Мельхиора, его мускулистыми руками, его голосом, смехом, веселостью; сиял от гордости, когда кто-нибудь хвалил виртуозную игру отца или когда тот сам, вдвое преувеличивая, рассказывал о том, как его хвалили. Хвастовство Мельхиора Кристоф принимал за чистую монету и готов был видеть в отце гения, героя, вроде тех, о которых рассказывал дедушка.

Р. Роллан. Ж.К.

Он был не злой человек, но добрый только наполовину, — а это, пожалуй, еще хуже, — слабохарактерный, без всякой способности к сопротивлению, без нравственной стойкости; вместе с тем он искренне считал себя хорошим отцом, хорошим сыном, хорошим мужем и добряком в душе; и, может быть, он и заслуживал такое название, если для этого достаточно той ленивой доброты, которая так охотно проливает слезы умиления, и той животной привязанности к своим, которая основана на ощущении, что они часть тебя самого. Его нельзя было даже назвать эгоистом — для этого он был недостаточно сильной личностью. Он вообще был ничем. Самое страшное в жизни — это люди, которые представляют собой полное ничто. Как балласт, сброшенный с высоты, их неудержимо влечет вниз; они неизбежно должны упасть и, падая, увлекают за собой всех, с кем связала их судьба.

Р. Роллан. Ж.К.
Про Мельхиора уж никак нельзя было сказать, что его затрудняет выражение мыслей; беда только в том, что мыслей у него никаких не было, да он и не стремился их иметь.

Р. Роллан. Ж.К.
  Бедный старик! Ни в чем не удавалось ему быть вполне самим собой. Сколько прекрасных и могучих ростков носил он в своем сердце, но они так и не могли расцвести. Глубокая трогательная вера в высокое назначение искусства, в духовную ценность жизни, а выражалась она в напыщенном, нелепом краснобайстве. Такая благородная гордость — а в жизни чуть не рабское преклонение перед сильными мира сего. Такая любовь к независимости — а на деле жалкая покорность. Претензии на вольнодумство — и ворох предрассудков! Восхищение героизмом, истинная отвага — и столько робости!.. Душа, остановившаяся на полдороге.

Р. Роллан. Ж.К.
  Медленно катится огромный поток времени. Ночь и день наплывают и откатываются в непрерывном однообразном движении, словно прилив и отлив безбрежного моря. Проходят недели и месяцы — проходят и начинаются сызнова. И чреда дней ощущается как один-единственный день.
  Бесконечный безмолвный день, размечаемый лишь ритмом света и тени и ритмом жизни в крохотном, погруженном в полусон создании, дремлющем в своей колыбели, — властными потребностями его тела, приносящими боль, приносящими радость, возникающими так неотвратимо и равномерно, что, кажется, не смена дня и ночи порождает их, но сами они порождают и ночь и день.
  Мерно и тяжко раскачивается маятник жизни. Эти медлительные колебания поглощают все существо новорожденного. Остальное — только сны, только обрывки снов, мутных, дрожащих; только пляска пылинок, водоворот, клубящийся вихрь, который проносится над ним, то пугая его, то заставляя смеяться. Какие-то гулы и шумы, какие-то ежесекундно искажающиеся очертания, боль, ужас, смех — и сны, сны без конца… Один непрерывный сон и днем и ночью… И среди этого хаоса — свет ласковых глаз, улыбающихся ему, сладостная струя, которая из материнского тела, из набухшей молоком груди вливается в тело младенца, и растущая в нем огромная бессознательная сила, океан, который бурлит и бьет в стены своей тесной тюрьмы — крохотного детского тельца. Кто сумел бы его постичь, тот увидел бы еще наполовину погребенные во мраке миры, уплотняющиеся туманности, вселенную в процессе становления. Его существо не имеет границ. Он есть все сущее…
  Проходят месяцы… В реке жизни возникают островки воспоминаний. Сперва это крошечные, затерянные среди вод клочки суши, подводные скалы, едва выступающие над поверхностью. Вокруг них, за ними в предрассветных сумерках во все стороны простирается безмерная водная гладь. Потом еще островки, уже позлащенные солнцем.
  Из темной бездны души выплывают случайные образы, до странности четкие. В огромном едином дне, который вечно возобновляется, неизменный, всегда один и тот же, в мощных, однообразных его колебаниях вырисовывается хоровод дней, сплетающих руки; уже можно различить их лица, смеющиеся и печальные. Но звенья цепи то и дело рвутся, и память шагает через провалы, в которых бесследно исчезли месяцы и недели…
  Шум реки… Звон колоколов… В самых ранних воспоминаниях, в далях времени, в любой час, вызванный из прошлого, эти два столь знакомых, звучных голоса поют Кристофу…
  Ночь. Ребенок дремлет… Тускло белеет окно… Слышен гул реки. В тишине ее мощный голос покрывает все: он властвует над всеми живыми существами. То он укачивает их сон и сам словно засыпает под шелест бегущих волн. То вдруг он нарастает, в нем слышится злоба, это вой разъяренного зверя, готового броситься и укусить. Потом рев утихает; теперь это нежнейший лепет, серебристые звуки, словно чистый перезвон колокольцев, словно детский смех, тихое пение, танцующая музыка. Великий материнский голос, не умолкающий никогда! Он баюкает Кристофа, как баюкал в прошедших веках, от колыбели до гроба, те поколения, что жили до него; он вливается в мысли ребенка, заполняет его сны, овевает его своими текучими гармониями; и они будут веять над ним и тогда, когда он заснет последним сном на маленьком кладбище высоко над Рейном…
  Колокола… А, уже заря! Они перекликаются тягуче и чуть-чуть грустно, ласковые, спокойные. Стоит прозвучать их медлительным голосам — и перед Кристофом встает сонм грез, грез о прошлом — желания, надежды, тоска по умершим, которых он никогда не видел и не знал, и, однако, он — это они, ибо он жил в них и они воскресают в нем. Целые века воспоминаний дрожат в этих созвучиях. Сколько слез, сколько празднеств! И когда в тесной запертой комнате он внимает перекличке колоколов, ему кажется, что над ним в светлом воздухе проходят широкие звучные волны, пролетают вольные птицы, проносится теплый ветер. А в окно, улыбаясь, уже проглядывает клочок глубокого неба. Сквозь занавеску пробился луч солнца и упал на постель. И маленький мир, столь привычный для глаза ребенка, все, что он, пробуждаясь утром, видит из своей кроватки, все, что он — ценой таких усилий — научился распознавать и называть по имени, для того чтобы подчинить себе, — все его царство внезапно озаряется. Вот стол, за которым едят; вот буфет, в котором Кристоф прячется, играя; вот пол из каменных плиток, по которому он ползает; на стенах обои — их узоры корчат ему рожицы и рассказывают целые истории, то страшные, то смешные; а там часы с болтливым маятником, который, заикаясь, торопливо бормочет какие-то слова, понятные одному Кристофу. Чего только нет в этой комнате! Кристоф еще не знает всего. Каждое утро он отправляется в путешествие, исследуя эту подвластную ему вселенную, ибо все здесь принадлежит ему. Ничто ему не безразлично; все одинаково важно — и человек и муха; все живет: кошка, стол, огонь в печке, пылинки, кружащиеся в солнечном луче. Комната — это целая страна; один день — это целая жизнь. Как не заблудиться среди таких необъятных просторов! Мир так велик! Кристоф совсем затерялся в нем. А эти огромные фигуры, шагающие ноги, взмахи рук, движение, шум, какой-то непрестанный вихрь вокруг него!.. Он устал, глаза слипаются, он засыпает. Сладкий, глубокий сон овладевает им внезапно, когда и где угодно, на коленях у матери или под столом, где он любит прятаться… Как хорошо ему! Как все хорошо!
  Эти первые дни шумят в его воспоминаниях, словно листва на ветру, словно волнующаяся нива, по которой пробегают огромные тени от облаков…

Р. Роллан. Ж.К.
В постели, возле матери, ребенок снова беспокойно задвигался. Какая-то боль поднималась из глубины его существа. Он попытался бороться с ней — напряг все тельце, сжал кулачки, нахмурил брови. Боль усилилась; она медленно нарастала, неотвратимая, уверенная в своей власти. Ребенок не знал, что это такое и где предел этому. Казалось, страданью не будет конца. И ребенок залился надрывным плачем. Тотчас нежные руки матери приласкали его. Боль утихла. Но он продолжал плакать, ибо чувствовал, что она еще где-то тут, возле него, в нем. Взрослый человек может бороться с болью, так как знает, по крайней мере, откуда она идет; в мыслях он связывает ее с определенным участком своего тела, который можно вылечить, можно в крайнем случае отрезать; он очерчивает границы своего страдания и отделяет его от себя. Ребенок лишен этого обманчивого утешения. Его первая встреча с болью намного страшнее и реальнее. Он не ощущает границ своего тела, и боль представляется ему такой же безграничной. Он чувствует, как она проникает ему в грудь, заползает в сердце, навсегда водворяется в его теле, как хозяйка. И это так и есть: она больше его не покинет, пока не изгрызет до конца.

Р. Роллан. Ж.К.
Он до позднего вечера засиживался в кабачке, пока не обретал на дне стакана довольства собой и снисходительности к другим.

Р. Роллан. Ж.К.
Мельхиор был из тех людей, которые всегда делают не то, чего от них ожидают, и даже не то, чего они сами хотят. И не потому, что они так уж недальновидны, — жизнь их достаточно учила, а ведь за ученого, говорят, двух неученых дают. Они даже особенно гордятся тем, что их не собьешь, что они умеют твердо вести свой корабль к намеченной цели. Но одного они не принимают в расчет — самих себя, ибо себя-то они и не знают. Приходит минута душевной опустошенности, — а в их жизни такие минуты бывают нередко, — и они бросают руль, между тем вещи, предоставленные самим себе, имеют коварный обычай вести себя как раз наперекор желаниям своих хозяев. Лодка, которой никто не правит, устремляется прямо на подводный камень — и честолюбец Мельхиор женился на кухарке, хотя в тот день, когда он на всю жизнь связал себя с нею, он не был ни пьян, ни отуманен страстью — до страсти тут вообще было очень далеко! Но есть, быть может, что-то иное, что движет человеческой судьбой, — не ум, не сердце и даже не чувственность, — иные таинственные силы, которые берут верх в те минуты, когда молчит сознание и дремлет воля, и не они ли глянули на Мельхиора из светлых глаз, робко поднятых к нему, — глаз простой девушки, встреченной им на берегу реки, где он однажды вечером присел с ней рядом среди камышовых зарослей и, сам не зная почему, предложил ей руку?

Р. Роллан. Жан Кристоф.

Double Trouble


N. Englander. What We Talk About When We Talk About Anne Frank (2012)

annafТретья книга Натана Ингландера, как и две предыдущие, посвящена евреям и их непростым отношениям с окружающим миром и самим с собой. Где бы не происходило действие рассказов: Нью Джерси, Иудейские холмы, Бруклин, Иерусалим – все они полны сложных моральных дилемм, исторического контекста и воистину ветхозаветного духа, преследующих евреев в их скитаниях по миру и времени.
После сильного трагического романа "The Ministry of Special Cases" Ингландер вернулся к формату рассказа, знакомого по его первой книге. И снова Ингландер не разочаровал.

ШШШШ

пятница, июня 05, 2015

Шабат шалом!

Авнер Штраус - "Гезер Блюз" ("Блюз Морковка") - "Мое сердце - морковка, а жизнь - терка ..."

четверг, июня 04, 2015

Sugar Man

Два кавера песни Сиксто Родригеса:

1. Карни Постель (Израиль)



2. Dave Matthews Band (ЮАР - США)


вторник, июня 02, 2015

Untitled

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Т.А - Лондон

В самолете рядом со мной сидела молодая девушка, говорившая с британским акцентом. В кресле перед ней сидела девочка-израильтянка. Оказалось, что британка говорит на иврите и между ними завязался разговор.

- Сколько тебе лет?

- Почти 9. Мы летим в Лондон к бабушке моего папы.

- А мне 25. Я родилась в Лондоне, а потом репатриировалась в Израиль. Я живу в Израиле уже 10 лет.

- А я 9 … почти 9.

среда, мая 27, 2015

Eastern Sweep

Ночью команда Кливленд Кавальирс вышла в финал НБА победив Атланту 4:0 в серии Восточного финала. Помимо прочего, это - победа израильского тренера - rookie Девида Блатта над тренером года Майком Баденхолзером. Именно из-за Блатта я болел за Кливленд в течении этого сезона.



К сожалению, никто из троих игроков Кливленда не упомянул тренера на пресс-конференции. Надеюсь, что это произойдет когда (и если) команда станет чемпионом.
Есть очень высокий шанс,что в финале встретятся два тренера-новичка - Блатт и Керр.

Бен Цион


вторник, мая 26, 2015

Starred Up* (2013)

Добротная британская тюремная драма об отношениях отца и сына в рамках британской исправительной системы.



ШШШ

* От звонка до звонка מועד לפורענות

День Проекта






(Autumn) Leaves

Плюрализм в происхождении видов и рецидив в ежегодных урожаях, свойственный Израилю иногда сбивает с толку. Например, у попавшего на улицу Тель Хай в нашей деревне может возникнуть ощущение поздней осени и это при температуре в 36 градусов и с цветущими деревьями на соседней улице …

springleaves

И тут же в голове непроизвольно заиграет …

понедельник, мая 25, 2015

В. Шаламов. Колымские рассказы. (1954-62)

Чтение “Колымских рассказов” может служить прекрасной иллюстрацией экзистенциальным теориям ибо прекрасно описывает психологию индивидуума и группы вkolyma экстремальных ситуациях. Тут тебе и попытки поиска смысла на пороге смерти, и стремление к доминированию против стремления к подчинению,  и вопросы ответственности за собственную судьбу … . Исследования и выводы автора интересны особенно тем, что сделаны они не в уютном интерьере башни из слоновой кости, а на собственной шкуре в местах, где будущее и настоящее сплющиваются в один конкретный день. Именно поэтому формат коротких рассказов наиболее соответствует ситуации – у зэка на большее не хватает фантазии. Все что имеет смысл в его существовании происходит здесь и сейчас. Такая перспектива очень контрастирует с обширным историческим анализом человеческой психологии, произведенным Фроммом в “Бегстве от одиночества”* и этим особенно интересна. Универсальные выводы Фромма действуют в заледенелых бараках Колымы также эффективно, как и в шумных залах мюнхенских пивных. Ибо цель и механизмы у фашизма и коммунизма одни – подчинить индивидуума власти большинства. А механизмы прекрасно описаны у обоих.
ШШШШ

* UPD. Разумеется, речь идет о "Бегстве от свободы", но опечатка настолько символическая, что я решил ее оставить.

суббота, мая 23, 2015

Растлевающая сила

Груб и жесток начальник, лжив воспитатель, бессовестен врач, но все это пустяки по сравнению с растлевающей силой блатного мира. Те все-таки люди, и нет-нет да и проглянет в них человеческое. Блатные же – не люди.

Влияние их морали на лагерную жизнь безгранично, всесторонне. Лагерь – отрицательная школа жизни целиком и полностью. Ничего полезного, нужного никто оттуда не вынесет, ни сам заключенный, ни его начальник, ни его охрана, ни невольные свидетели – инженеры, геологи, врачи, – ни начальники, ни подчиненные.

Каждая минута лагерной жизни – отравленная минута.

Там много такого, чего человек не должен знать, не должен видеть, а если видел – лучше ему умереть.

Заключенный приучается там ненавидеть труд – ничему другому и не может он там научиться.

Он обучается там лести, лганью, мелким и большим подлостям, становится эгоистом.

Возвращаясь на волю, он видит, что он не только не вырос за время лагеря, но что интересы его сузились, стали бедными и грубыми.

Моральные барьеры отодвинулись куда-то в сторону.

Оказывается, можно делать подлости и все же жить.

Можно лгать – и жить.

Можно обещать – и не исполнять обещаний и все-таки жить.

Можно пропить деньги товарища.

Можно выпрашивать милостыню и жить! Попрошайничать и жить!

Оказывается, человек, совершивший подлость, не умирает.

Он приучается к лодырничеству, к обману, к злобе на всех и вся. Он винит весь мир, оплакивая свою судьбу.

Он чересчур высоко ценит свои страдания, забывая, что у каждого человека есть свое горе. К чужому горю он разучился относиться сочувственно – он просто его не понимает, не хочет понимать.

Скептицизм – это еще хорошо, это еще лучшее из лагерного наследства.

Он приучается ненавидеть людей.

Он боится – он трус. Он боится повторений своей судьбы – боится доносов, боится соседей, боится всего, чего не должен бояться человек.

Он раздавлен морально. Его представления о нравственности изменились, и он сам не замечает этого.

Начальник приучается в лагере к почти бесконтрольной власти над арестантами, приучается смотреть на себя как на бога, как на единственного полномочного представителя власти, как на человека высшей расы.

Конвойный, в руках у которого была многократно жизнь людей и который часто убивал вышедших из запретной зоны, что он расскажет своей невесте о своей работе на Дальнем Севере? О том, как бил прикладом голодных стариков, которые не могли идти?

Молодой крестьянин, попавший в заключение, видит, что в этом аду только урки живут сравнительно хорошо, с ними считаются, их побаивается всемогущее начальство. Они всегда одеты, сыты, поддерживают друг друга.

Крестьянин задумывается. Ему начинает казаться, что правда лагерной жизни – у блатарей, что, только подражая им в своем поведении, он встанет на путь реального спасения своей жизни. Есть, оказывается, люди, которые могут жить и на самом дне. И крестьянин начинает подражать блатарям в своем поведении, в своих поступках. Он поддакивает каждому слову блатарей, готов выполнить все их поручения, говорит о них со страхом и благоговением. Он спешит украсить свою речь блатными словечками – без этих блатных словечек не остался ни один человек мужского или женского пола, заключенный или вольный, побывавший на Колыме.

Слова эти – отрава, яд, влезающий в душу человека, и именно с овладения блатным диалектом и начинается сближение фраера с блатным миром.

Интеллигент-заключенный подавлен лагерем. Все, что было дорогим, растоптано в прах, цивилизация и культура слетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями.

Аргумент спора – кулак, палка. Средство понуждения – приклад, зуботычина.

Интеллигент превращается в труса, и собственный мозг подсказывает ему оправдание своих поступков. Он может уговорить сам себя на что угодно, присоединиться к любой из сторон в споре. В блатном мире интеллигент видит «учителей жизни», борцов «за народные права».

«Плюха», удар, превращает интеллигента в покорного слугу какого-нибудь Сенечки или Костечки.

Физическое воздействие становится воздействием моральным.

Интеллигент напуган навечно. Дух его сломлен. Эту напуганность и сломленный дух он приносит и в вольную жизнь.

Инженеры, геологи, врачи, прибывшие на Колыму по договорам с Дальстроем, развращаются быстро: длинный рубль, закон – тайга, рабский труд, которым так легко и выгодно пользоваться, сужение интересов культурных – все это развращает, растлевает, человек, долго поработавший в лагере, не едет на материк – там ему грош цена, а он привык к богатой, обеспеченной жизни. Вот эта развращенность и называется в литературе «зовом Севера».

В этом растлении человеческой души в значительной мере повинен блатной мир, уголовники-рецидивисты, чьи вкусы и привычки сказываются на всей жизни Колымы.

В. Шаламов. Красный крест.